Когда Ленинград оказался в блокаде, Закия Ахметвалеевна Зайнуллина, в ту пору Сафина, в считанные месяцы потеряла всю свою семью. И хотя с тех пор прошло уже много лет, в ее памяти возникают одна за другой картины из тех далеких лет, забыть которые невозможно.


Я хорошо помню, как мы покидали родную деревню Татарский Студенец Алькеевского района. Было мне тогда года четыре.


В 1935-м году наша семья переехала жить в Ленинград. Вот мы встречаем Новый, 1941 год. Все ребятишки, кто живет в двухэтажном деревянном доме на Георгиевской улице, проходящей между Московским и Финляндским вокзалами, ночь напролет катаемся во дворе с горки. Мне тринадцать лет, я учусь в пятом классе. У нас в семье прибавление - родились мой братишка Ахметгали и сестренка Амина.


А летом началась война. Помню, мимо нашего дома потоком шли люди, повозки с лошадьми, коровами - все спешным порядком покидали Ленинград. Детей из нашей школы тоже эвакуировали, но отец меня не отпустил. Всей семьей мы остались жить в Ленинграде. У отца была бронь, так как он работал в Петропавловской крепости, в отделе инженерных войск Ленинградского военного округа. Мама к тому времени была беременна третьим ребенком. Она уже не могла ездить в трамвае, поэтому в магазины за пропитанием ходила я. Сначала в коммерческих магазинах можно было купить хлебный квас - мама делала из него кисель. 


Первой военной осенью мы с соседкой попытались в деревне купить картошку, но никто ее уже не продавал. Тогда соседка предложила зайти на поле за капустой, но вилков там уже не было, и мы набрали лишь по мешку зеленых капустных листьев, которые мама засолила, и мы их потом ели.


Началась жизнь в условиях блокады. С каждым днем доставать хоть какие-то продукты становилось все сложнее. Да, еще Ленинград почти беспрерывно бомбили. Как-то приезжаю к коммерческому магазину у Финляндского вокзала, а дом, в котором он находился, наполовину разрушен, видна кухня, а на кухне стоит телефон. Это зрелище сильно меня потрясло.


И вот настал момент, когда в магазинах ничего, кроме спичек и горчицы, было купить уже невозможно. Женщины научили меня, что можно печь блины из горчицы. Но есть их было невозможно, они были невкусными, и меня от них тошнило. Два раза мне удавалось отстоять огромную очередь, в которой надо было периодически отмечаться, и купить 10 килограммов жмыха в фуражном магазине. Раньше им кормили лошадей, а теперь, распарив, его ели мы.


Первой от голода умерла трехлетняя сестренка Амина. Потом, в январе 1942 года, умерла во время родов мама, а ребенок родился мертвым. Чтобы их похоронить, отец продал что-то из вещей и сумел купить на эти деньги буханку хлеба и сахар, которые полагалось отдать тому, кто копал могилу.


Он похоронил маму с сестренкой в одной могиле вместе с чужой женщиной, потому что продуктов, которые он достал в уплату, на отдельную могилу не хватало.


В феврале умер братишка, похоронить его папа уже не смог. Он слег и больше не ходил на работу. В доме у нас полопались от холода все трубы, не было воды. За водой я ходила на Неву. Однажды, уже поднявшись по крутому берегу наверх, я опрокинула ведро и пролила воду. Не помню, плакала я или нет, но помню только, что люди помогли мне набрать воду снова.


Наступил март, открыли Дорогу жизни, и нам стали отоваривать карточки. Иждивенцам, к которым относилась и я, выдавали по 125 граммов хлеба на день.


Как ни старалась я с наступлением весны расшевелить отца, у меня ничего не вышло. Я звала его на улицу погреться на мартовском солнышке, а он не мог встать, просила разрубить шкаф, чтобы растопить буржуйку, но и это ему было не по силам. Я тоже была очень слаба. За зиму от голода трижды опухала.


Но каждый день, словно в полусне, я все равно выходила из дома и направлялась в магазины в поисках съестного. Однажды мне удалось купить мясо и немного масла. Я принесла все это и положила около отца. От этого мяса я маленький кусочек прямо сырым съела, уж больно мне его захотелось, и сразу сил как будто прибавилось. Я предлагала съесть кусочек и отцу, но он отказался и мне не велел этого делать, боялся, что умру. Потом я снова ушла в магазин и, видимо, не закрыла дверь. Когда вернулась, застала отца плачущим. Оказывается, во время моего отсутствия в квартиру зашла цыганка и утащила все продукты. Больше моему отцу никогда не пришлось попробовать ни мяса, ни чего-нибудь еще - в эту ночь он умер. Еще днем, видимо, чувствуя приближение смерти, он сказал мне, где лежат мои документы и деньги.


Так я осталась одна. Надо было хоронить отца и братишку, тело которого все это время находилось в квартире. Мне помогла соседка тетя Зина Тромбосова. С ней мы отвезли моих родных на кладбище и похоронили их в братской могиле вместе с рабочими из разбомбленного зимой завода. После этого я собрала свои нехитрые пожитки, и меня, всю опухшую от голода, наш управдом Семен Игнатьевич Евдокимов отвел в детский дом. Там у меня все отобрали: и деньги, и одежду, и мамин ридикюль. А потом смотрю, мое платье надето на другой девочке. Я возмутилась, но воспитательница сказала, что все в детском доме общее, и на твое и мое не делится.


Наш детдом скоро эвакуировали. Закрываю глаза и вижу, как мы идем по Ладожскому озеру. У меня на ногах валенки, набухшие от воды. Нас, детей, грузят в вагоны, и мы едем в районный центр Нерехта Ярославской области, а оттуда - в деревню Неверово. Пока ехали, я отморозила ноги. Потом целый год ноги у меня очень сильно болели, я не могла ходить. Да и сейчас это дает о себе знать. Зато нас в детдоме очень хорошо кормили, давали белый хлеб и глюкозу целыми кусками.


Когда мне исполнилось 15 лет, меня определили в ярославское железнодорожное училище, где я получила специальность осмотрщика вагонов. Так началась моя самостоятельная жизнь. Но на железной дороге мне работать не пришлось. Какое-то время работала в деревне, а потом переехала в Казань. Кем я только ни была: рабочей в подсобном хозяйстве, кормоваром, посудомойкой, официанткой, буфетчицей. Потом устроилась на Казанскую теплоэлектроцентраль мотористкой дымососов в котельный цех и проработала на ТЭЦ-1 до выхода на пенсию. Неоднократно меня выбирали депутатом районного совета. За долголетнюю безупречную работу мне присвоили звание «Ветеран труда». 


Об одном только жалею, что не пришлось получить хорошего образования. Если бы не война и не потеря родных, уверена: моя жизнь сложилась бы совсем по-другому. Будь живы родители, я имела бы возможность учиться и достигла гораздо большего, ведь меня всегда считали пробивной. Размышляя теперь о своей жизни, думаю, что именно эта черта характера помогла мне выжить в блокаду и потом не дала потеряться в жизни.

БЛОКАДА И ОБОРОНА ЛЕНИНГРАДА

Блины из горчицы

Закия Зайнуллина с дочерью Надией