Воспоминания о блокаде Ленинграда людей, переживших ее, очень ценны для нас. Их письма и дневники открывают нам истинную картину тех трагических событий. Александр Степанович Ефременко, будучи 16-летним мальчишкой, оказался волею судьбы в предвоенном Ленинграде и стал очевидцем блокады города на Неве, испытав все лишения, выпавшие на долю его жителей. Однако он, как и все его сверстники, враз повзрослев, почувствовал большую ответственность за свою страну и делал все от него зависящее для ее защиты.

 

Из воспоминаний Александра Степановича ЕФРЕМЕНКО

 

В 1940-м году я поступил учиться в железнодорожное училище в Ленинграде.

Мне, деревенскому мальчишке, все было интересно, и учиться нравилось.

 

Приближалось лето 1941 года, а с ним и каникулы, и каждый учащийся ждал, что скоро поедет домой.

 

Красивейший город Ленинград, который и сейчас называют северной столицей, жил спокойной, размеренной жизнью. Никому и в голову не приходила мысль о войне.

Так было и 22 июня. Мы собирались пойти погулять по городу. Но в 12 часов услышали выступление народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова, который сообщил, что началась война с фашистской Германией. А через несколько часов город было трудно узнать. Все полки магазинов стали пустыми. Люди скупали все продукты и несли домой.

Первый месяц прошел без введения карточной системы, а потом ввели карточки на все продукты. Пока еще имелись запасы продовольствия, голода не было.

Мы как будто повзрослели, к выполнению любых поручений стали относиться более ответственно. Все группой 19 июля 1941 года вступили в комсомол.

Мы работали на железнодорожной станции: копали траншеи, прокладывали контрольные кабели, устанавливали фундаменты под мачты светофоров, словом, готовили станцию к переходу в режим автоматизации. Через станцию ежедневно потоком шли эшелоны с техникой и бойцами на фронт.

Начиная с августа, по нескольку раз в день объявлялась воздушная тревога. Самая страшная бомбежка была в сентябре, когда около шестнадцати часов огромное количество самолетов стали сбрасывать зажигательные бомбы на склады им. Бадаева, где хранились запасы продовольствия всего города. Общежитие, в котором мы проживали, находилось недалеко от этих складов. При воздушной тревоге мы обычно поднимались на крышу общежития и наблюдали в какой части города бомбят. На этот раз увидели, огромный пожар в районе бадаевских складов. После отбоя воздушной тревоги решили проехать на место пожарища и посмотреть, что там так сильно горит. У складов было много пожарных машин и милиции. Вместе с пожарными нам удалось проскочить в ворота на территорию склада. И тут мы увидели страшную картину гибели продовольственных запасов. Пылали складские помещения, сколоченные из сухих досок и покрытые толем, горели вагоны, стоящие на путях с неразгруженными товарами, горели огромные штабеля дров, хранившиеся там.

Большое количество людей пытались успеть что-то вынести со складов и погрузить на машины. Пожарные метались от одного склада к другому, стараясь потушить пожар. От сильного пламени стоял сильный жар. Дым и копоть застилали глаза. Спасти что-то в такой обстановке было очень трудно. На второй или третий день после пожара город почувствовал его последствия - резко снизили норму на хлеб и другие продукты.

А 8 сентября была объявлена блокада Ленинграда. Не прошло и месяца, как еще раз снизили норму хлеба рабочим до 250 граммов, а служащим и детям до 125 граммов в день. Жизнь в городе практически замерла. Работали только оборонные предприятия. Нашу группу электриков направили на завод в срочном порядке устанавливать пусковую электроаппаратуру на токарные станки, на которых день и ночь точили мины. В других цехах мины красили и доводили до полной готовности. Работали там, в основном, женщины.

Город стал неузнаваем. Все красивые памятники закрыли мешками с песком. Высотные здания покрыли громадными сетками из рогожи, разрисованными под цвет земли. Блестящие шпили Петропавловской крепости и Адмиралтейства покрыли маскирующей краской и сеткой. Сняли коней на Аничковом мосту. Продолжался постоянный обстрел города.

Приближалась зима. Не было электричества и отопления, не работало радио, не было воды, не работали бани. Для столовой воду привозили на санках с Невы. Готовили кое-какую пищу и каждому вместо чая давали по кружке кипятка. Воду из растопленного снега невозможно было брать в рот, так как резиновая копоть от сгоревшего комбината «Красный треугольник» развеялась на большое расстояние и отравила весь снег.

Зима выдалась с сильнейшими морозами. В огромной комнате, где мы жили, была одна единственная печка буржуйка, которую надо было топить день и ночь, и еще где-то доставать дрова. Жгли все, что горело. Разобрали и сожгли деревянный забор. Когда общежитие повредило взрывом, и нас переселили в здание завода, то мгновенно было разобрано все, что могло гореть: были выдрана полы, рамы, двери, исчезла вся мебель. На заводе мы жили в огромной комнате 50 человек, и обогреть ее было практически невозможно. Поэтому ни днем, ни ночью мы не снимали с себя обувь и бушлаты. Спали под двумя матрасами.

Появились первые разговоры о возможной эвакуации. Но немецкие войска захватили Тихвин, и дорога закрылась. Город и все жители погрузились во мрак. Люди из дома выходили только при большой необходимости. Вид людей был ужасный. Закутывались, во что попало. Изможденные лица с торчащими носами и впавшими глазницами. Некоторые ходили на место расположения бывших бадаевских складов, надеясь найти под снегом остатки от сгоревшего сахара, который, расплавившись и перемешавшись с мешковиной, местами лежал на земле. Люди ели все, что попадалось.

Сейчас приходится только удивляться, как можно было выжить в таких условиях? Каждый день люди умирали десятками. Умерших учащихся увозили в спортзал училища и складировали как дрова друг на друга.

И только с открытием Дороги жизни через Ладожское озеро ленинградцы почувствовали некоторое облегчение: они попробовали вкус настоящего хлеба, норма которого, как и других продуктов, была повышена. В блокадном же хлебе было 10 процентов муки, а все остальное - наполнитель: жмых, хвоя, сухая мешковина.

В начале февраля начала работать баня, и мы увидели себя раздетыми: многие были отекшими, а большинство походили на ходячие скелеты - кожа да кости.

С освобождением Тихвина началась подготовка к эвакуации. Нам еще раз повысили норму хлеба и даже стали выдавать по 100 граммов белого. Мы надеялись на скорую эвакуацию, но боялись, как бы Тихвин снова не захватили немцы.

Утром 27 февраля мы двинулись вдоль обводного канала на Финляндский вокзал.

Дорога через Ладожское озеро показалась бесконечной. Стоял страшный холод, дул ветер. В кузове мы жались друг к другу, как можно плотнее.

Наконец, увидели берег и как-то сразу повеселели. Озеро переехали без приключений и бомбежки. На берегу стояли товарные вагоны после разгрузки продуктов, прибывшие с Большой земли. В них нас и погрузили.

Только на 14 день мы прибыли в город Кольчугино Ивановской области. Разместили нас в благоустроенных комнатах по 10 человек и усиленно кормили. В первых числах мая из Кольчугина мы отправились в Казань, где начали работать на заводе им. Горбунова. 

БЛОКАДА И ОБОРОНА ЛЕНИНГРАДА

В осажденном городе